https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=325 Numéros en texte intégral fr mar., 06 avril 2021 10:45:35 +0200 mer., 14 févr. 2024 16:31:03 +0100 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=325 0 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=326 Pour Evgenij Baratynskij (1800-1844), poète romantique de l’Âge d’or de la poésie russe, comme pour tous aristocrates russes du XIXe siècle, écrire en français était absolument naturel. À Paris durant l’hiver 1843-1844 sur la demande d’Adolphe de Circourt et de ses confrères français, tel que Prosper Mérimée, il a traduit en français certains de ses poèmes. En choisissant de traduire en prose Baratynskij n’a pas seulement sacrifié à la tradition de cette époque-là, son choix était sans doute aussi motivé par une démarche de nature métapoétique. À la différence d’autres études textologiques qui remettent en question la paternité de ces traductions en leur attribuant un travail collectif, les quinze poèmes en prose de l’édition de 1914 de M. Gofman sont étudiés ici, en questionnant les problèmes de la traduction poétique : le choix de la traduction en prose et une conception de la poésie comme étant déjà une traduction et une mise à l’écart. L’article privilégie une approche de traductologie et de poétique qui questionne non pas la paternité de ces traductions, mais le phénomène même de bilinguisme poétique dans le contexte du bilinguisme de la noblesse russe du XIXe. Laissant de côté la question de l’attribution des traductions françaises de poésies de Baratynskij, déjà traitée par d’autres chercheurs, l’auteur s’attache à montrer comment Baratynskij a cherché à rendre sa prose poétique. Для Евгения Баратынского (1800-1844) романтического поэта Золотого века русской поэзии, как для всех русских аристократов XIX века, писать на французском языке было совершенно естественно. Зимой 1843-1844 гг. в Париже по просьбе Адольфа де Сиркура и других французских поэтов Баратынский перевел некоторые свои стихи на французский язык. Выбрав прозаический перевод Баратынский не просто отдал дань тогдашней традиции, его решение было также вызвано метапоэтическим подходом. В отличии от текстологических исследований, которые ставят под сомнение авторство этих переводов, приписывая им коллективного автора, пятнадцать прозаических стихотворений гофманского издания 1914-1915 рассматриваются здесь в плане поэтики перевода : выбор прозы связан с особым представлением о поэтическом языке, которому изначально присуща чуждость. Феномен поэтического двуязычия рассматривается в контексте билингвизма русского дворянства XIX века. Оставляя в стороне уже освещенный в научных дискуссиях вопрос об атрибуции переводов Баратынского, автор показывает, как Баратынский стремится сделать свою прозу поэтической. For Evgenij Baratynskij (1800-1844), a romantic poet of the Golden Age of Russian poetry, as for all Russian aristocrats of the 19th century, it was absolutely natural to write in French. In Paris during the winter of 1843-1844 he translated some of his poems into French on the request of Adolphe de Circourt and his French colleagues, such as Prosper Mérimée. When Baratynskij chose to translate poetry into prose, he not only sacrificed to the tradition of that time, but his choice was probably also motivated by a metapoetic approach. Unlike other textological studies that question the authorship of these translations by attributing them to a collective work, this paper studies the fifteen prose poems of M. Gofman’s 1914 edition by questioning the problems of poetic translation: the choice of translation into prose and a conception of poetry as already being by its very nature a translation and a setting aside. The article favors an approach of translation studies and poetics that does not question the authorship of these translations, but the very phenomenon of poetic bilingualism in the context of the bilingualism of Russian nobility. Leaving aside the question of the attribution of French translations of Baratynskij’s poetry, which has already been addressed by other scholars, the author sets out to show how Baratynskij sought to make his prose poetic. mar., 06 avril 2021 10:46:21 +0200 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=326 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=343 Selon des chercheurs contemporains comme Aleksandr Ètkind, Valerij Lejbin ou Viktor Ovčarenko, l’Âge d’argent aurait été un âge d’or de la psychanalyse dans ses deux acceptions : comme méthode de cure clinique et comme pensée philosophique et anthropologique. Si la réception et la traduction des textes de Freud fut en effet précoce en Russie (dès le tout début du XXe siècle), la psychanalyse a-t-elle eu un impact réel sur les systèmes de pensée et de représentation des écrivains russes dans les premières décennies du XXe siècle ? Freud est-il vraiment soluble dans la culture russe de l’Âge d’argent ? Et quel sens peut-on donner au « déni de psychanalyse » chez des auteurs comme Andrej Belyj ? По мнению современных исследователей, таких как Александр Эткинд, Валерий Лейбин и Виктор Овчаренко, Серебряный век был золотым веком психоанализа в двух его формах: как метод клинического лечения и как философская и антропологическая мысль. Если русские были одними из первых, кто перевел тексты Фрейда в самом начале XX века, оказал ли психоанализ реальное влияние на системы мышления и репрезентации русских писателей в первые десятилетия ХХ века? Действительно ли Фрейд растворим в русской культуре Серебряного века? Какое значение может иметь «отказ от психоанализа» у таких авторов, как Андрей Белый? According to contemporary scholars such as Aleksandr Ètkind, Valerij Lejbin and Viktor Ovčarenko, the Russian Silver Age was supposedly a Golden age of psychoanalysis in both its forms: as a method of clinical treatment and as philosophical and anthropological thought. If the Russians were among the first to translate Freud’s texts at the very beginning of the 20th century, did psychoanalysis have a real impact on the systems of thought and representations of Russian writers in the first decades of the 20th century? Is Freud really soluble in Russian Silver Age culture? And what meaning can be given to the “denial of psychoanalysis” by authors such as Andrei Belyj? mar., 06 avril 2021 11:30:37 +0200 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=343 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=358 Интерес к библейскому Давиду проявлялся в творчестве Цветаевой в течение двух десятилетий — с 1917 по 1939 годы. До середины 1920-х Цветаева прибегает чаще и активнее к образу Давида. В тетраптихе Отрок (1921) оформляется идея пьесы Давид (Саул), которая в эмиграции в 1922 году получает название Ионафан; тогда же возникает и идея продолжения — Старый Давид. Отдельные мотивы этого драматического замысла проникают в поэмы и циклы стихов 1922-1923. Первый и последний раз Цветаева упоминает о нем в статье Поэт о критике (1926). Период падения интереса к образу Давида ограничен Поэмой Воздуха (1927), где Давид предстает в шаржированном образе, и Письмом к Амазонке (1932), где он назван хамом из-за сюжета с Ависагой. Однако с 1933 по 1937 годы в мемуарной прозе и двух стихотворениях 1935 года образ Давида реабилитируется. C’est pendant deux décennies, de 1917 à 1939, que l’intérêt pour le David biblique se fait sentir dans l’œuvre de Cvetaeva. Avant le milieu des années 1920, Cvetaeva recourt à ce personnage d’une manière plus régulière et accentuée. L’ébauche de la pièce de théâtre David (Saul) commence à prendre forme dans le tétraptyque Le jouvenceau (1921), ensuite, dans l’émigration, en 1922, cette pièce sera intitulée Jonathan ; c’est à cette époque-là que germe aussi l’idée d’une suite, Le vieux David. Certains motifs de ces études dramaturgiques se manifestent dans des poèmes épiques et des cycles poétiques des années 1922-1923 ; Cvetaeva en parle pour la première et la dernière fois dans son article « Le poète sur la critique » (1926). La période du désintéressement par rapport à l’image de David commence avec Le Poème de l’Air (1927), où David est parodié, et se termine avec Lettre à l’Amazone (1932), où David est qualifié de mufle à cause l’épisode avec Abisag. Dans les mémoires de Cvetaeva datés des années 1933-1937 et dans deux poèmes de 1935, David est pourtant réhabilitée. The interest in the biblical David is particularly salient in Cvetaeva’s work from 1917 to 1939. Before the mid-1920s, Cvetaeva used this character in a more regular and accentuated way. The draft of the play David (Saul) began to take shape in her tetraptych The Youth (1921), then in the emigration in 1922 this play would be entitled Jonathan; it was at this time that the idea of a sequel, The old David, also germinated. Some of the motives of these dramaturgical studies were manifested in epic poems and poetic cycles of 1922-1923; Cvetaeva mentioned them for the first and last time in her article “The poet on criticism” (1926). The period of disinterest in David’s image began with The Poem of the Air (1927), where David was parodied, and ended with Letter to the Amazon (1932), where David was called a cad because of the episode with Abisag. In the memoirs of Cvetaeva dated 1933-1937 and in two 1935 poems, David is however rehabilitated. mar., 06 avril 2021 11:44:59 +0200 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=358 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=375 mar., 06 avril 2021 12:01:27 +0200 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=375 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=377 mar., 06 avril 2021 12:47:46 +0200 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=377 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=417 lun., 19 avril 2021 15:36:47 +0200 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=417 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=382 L’ambitieux projet Chronique de la vie et de l’œuvre de Boris Pasternak n’en est encore qu’au premier stade de son élaboration. Cette Chronique ne commence pas par la naissance du poète en 1890, mais par le mariage de ses parents en 1889. La décennie 1889-1900 nous fait découvrir la petite enfance du poète et les circonstances de la vie de Rozalija et Leonid Pasternak, respectivement musicienne et peintre. Bien que les documents pour une trame chronologique détaillée de cette période fassent défaut, les auteurs parviennent à réunir les événements qui jouent un rôle important dans l’éducation, la vie et l’œuvre du poète : la naissance de son frère Aleksandr, la visite de Lev Tolstoj chez les Pasternak, le travail du père sur les illustrations du roman Résurrection, les expositions de peinture, la musique de la mère et les premières impressions que la musique produit sur le poète. La vie quotidienne d’une famille d’artistes devient une nouvelle grille de lecture pour les événements historiques (par exemple, la mort d’Alexandre III ou le décret du 28 mars 1891) et la vie artistique de Moscou, et un moyen de percevoir l’atmosphère de l’Âge d’argent, le « bruit du temps ». Огромный проект Летопись жизни и творчества Б. Л. Пастернака находится в начальной стадии своей разработки. Хроника начинается не с рождения поэта в 1890 году, а с 1889 года, когда родители Пастернака заключили брак. Десятилетие 1889-1900, охватывающее годы раннего детства поэта и события семейной жизни его родителей, пианистки и художника, является наименее задокументированным. Несмотря на то, что материала для подробной хронологической канвы очень мало, воссоздаются обстоятельства, значимые для дальнейшего формирования личности поэта : рождение брата, появление в доме Льва Толстого, работа отца над иллюстрациями к Воскресению, художественные выставки, музыка матери и первые впечатления от нее. Сквозь призму повседневности творческой семьи по-новому прочитываются не только исторические события (например, смерть Александра III или указ от 28 марта 1891) и жизнь московских деятелей искусства, но и атмосфера Серебряного века, «шум времени». The ambitious project Chronicle of the life and work of Boris Pasternak is still in its early stages of development. The Chronicle does not begin with the poet’s birth in 1890, but with his parents’ marriage in 1889. Although it is less documented, the decade 1889-1900 gives us an insight into the poet’s early childhood and the circumstances of the life of Rozalija and Leonid Pasternak, respectively a musician and a painter. Although the materials for a detailed chronological outline of this period are lacking, the authors managed to bring together the events that played an important role in the poet’s upbringing, life, and work: the birth of his brother Aleksandr, Lev Tolstoj’s visit to the Pasternaks, Boris’s father’s work on the illustrations for the novel Resurrection, the painting exhibitions, his mother’s music and the first impressions that music produced on the poet. The daily life of an artistic family became a new grid for reading historical events (for example, the death of Alexander III or the decree of March 28, 1891) and the artistic life in Moscow, and a way to perceive the atmosphere of the Silver Age, the “noise of time”. mer., 07 avril 2021 11:23:16 +0200 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=382 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=416 jeu., 15 avril 2021 09:01:59 +0200 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=416 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=419 Les interférences entre l’art pictural, la critique d’art et l’écriture poétique, ainsi que les liens du poète avec les courants artistiques de son temps furent illustrés par plusieurs artistes dont Oscar Wilde (préraphaélites, Beardsley, Degas, Pissaro), Charles Baudelaire (Delacroix, Courbet, Manet, Guys ; cf. son poème Les Phares), Guillaume Apollinaire (Henri Rousseau), Aleksandr Blok (Vasnecov, Vrubel’). Ces interférences contribuent à élaborer une authentique recherche des lois qui régissent l’acte de création et la valeur art. Rosina Neginsky, poète d’origine russe, de culture anglo-française et d’expression anglaise, est à la fois auteur et objet d’étude de cet essai consacré à l’œuvre de Lyubov Momot, peintre-symboliste d’origine ukrainienne installée à Chicago. La similarité des thèmes, la circulation des métaphores picturales et verbales sont ainsi interprétées comme un dialogue inter-sémiotique entre les deux artistes contemporaines. L’auteur concentre son analyse sur le parallèle entre, d’une part, les styles et l’imaginaire de la peinture de Momot, et de l’autre, leur réfraction dans sa propre poésie. La perception de la peinture à travers le prisme de la parole poétique permet d’accéder à une nouvelle compréhension des métaphores visuelles et renforce l’acuité esthétique de la peinture. En plus de sa valeur analytique, l’essai offre la possibilité de découvrir la peinture de Luybov Momot et plusieurs poèmes inédits de Rosina Neginsky qui sortiront en novembre 2021 chez Austin Macauley Publishers à New York. Взаимодействие поэтического творчества с изобразительным искусством и с искусствоведением, а также интерес поэта к художественным течениям своего времени были не раз проиллюстрированы целым рядом художников, среди которых Оскар Уайльд (прерафаэлиты, Бёрдсли, Дега, Писсаро), Шарль Бодлер (Делакруа, Курбе, Мане, Гис; cр. его стихотворение Маяки), Гийом Аполлинер (Анри Руссо), Александр Блок (Васнецов, Врубель). Разбор подобного взаимодействия вносит неоценимый вклад в освоение законов творческого акта и художественности. Розина Нежинская — поэт и историк искусства, родилась в Ленинграде, выросла во Франции, живет в Америке, пишет стихи на английском языке; она является одновременно автором и объектом изучения данного эссе, посвященного творчеству Любови Момот, украинской художницы, живущей в Чикаго. Родство тем, а также визуальных и вербальных метафор приводят к своего рода межсемиотическому диалогу. В центре эссе — систематическая параллель между стилями и образами картин Момот и их преломлением в поэзии автора. Восприятие живописи сквозь призму поэтического слова обогащает понимание визуальных метафор и эстетическую «остроту» живописи. Кроме своей аналитической ценности, эссе дает возможность познакомиться с живописью Любови Момот и неизданными стихотворениями Розины Нежинской, которые должны выйти на английском языке в ноябре 2021 в издательстве Остин Mаколей в Нью-Йорке. The relationships between visual arts, art criticism and poetry as well as the connections between the poet with artistic movements of his time were illustrated by a number of artists, among whom are Oscar Wilde (Pre-Raphaelites, Beardsley, Degas, Pissaro), Charles Baudelaire (Delacroix, Courbet, Manet, Guys; cf. his Beacons), Guillaume Apollinaire (Henri Rousseau), Aleksandr Blok (Vasnecov, Vrubel’). Those connections contribute to the elaboration of an authentic understanding of standards that regulate the act of creation. Rosina Neginsky, the poet of the Russian origin, of Franco-English culture, writing in English, is both the author and the object of this essay dedicated to the study of Lyubov Momot’s art, a 21st century Symbolist artist of Ukrainian origin, living in Chicago. The likeness of themes as well as the circulation of pictorial and verbal metaphors are interpreted as an inter-semiotic dialog of two contemporary artists. At the heart of the analysis, there is a parallel between styles and imagination of Momot’s art, and their reflections in the poetry of the author of this essay. The paintings’ perception through the prism of the poetic word helps us to understand better the visual metaphors and the paintings’ aesthetic acuity. In addition to its analytical value, the essay gives an opportunity to discover Lyubov Momot’s art and a number of Rosina Neginsky’s unpublished poems which will appear in print in November 2021, at Austin Macauley Publishers in New York. ven., 23 avril 2021 10:29:11 +0200 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=419 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=437 mer., 05 mai 2021 11:38:37 +0200 https://publications-prairial.fr/modernites-russes/index.php?id=437